Один хуй сдохну

Когда идёт дождь, капли ударяют в лужи и выбивают другие капли, но и те, и другие теряют форму. Капли сливаются в лужи, стекаются в потоки, уходят в землю, летят струйкой пара обратно в небо; или принимают форму, разлетаясь брызгами, осаждаясь росой, твердея льдинкой в глубине неба, прежде чем начать гибельный десант. Мы, чудовища земные, составляем часть этого пути, в нас текут и стоят те же самые капли. Вода текущая и вода стоячая, «живая» и «мёртвая» очень отличаются — но обе суть вода, образующая Реку в её движении и чередовании форм. Для воды всё равно, всё правильно: стоять к небу зеркалом, и течь к океану, и лежать на вершинах, и медленно плыть над ними — всё в свой черёд. Литься в тебя, литься в тебе, литься из тебя — всему пора.

Чтобы ты мог быть, Всеобщее отвлёкся, на мгновение забыл ничтожную долю Себя, и сразу же вспомнил; а у тебя жизнь просвистела, и сразу хана. Он смотал клубок ассоциаций и размотал, а ты случился и пропал вновь. Ты мчишься в туннеле из картинок, в конце каждой ветки — стена, о которую ты и убьёшся. Все пути ведут в тупик, выхода нет. Можно наслаждаться движением и не тупить на поворотах, а так-то ты всё равно что издох уже. Да ты с рождения ничем другим и не занимался — вдыхать, выдыхать, подыхать. Похуй же. Жизнь такая шлюха — хоть как её еби, на ней и кончишься; и заплаченное, и заначенное оставишь.

Оглянись, всё вокруг сыпется, рвётся, бьётся, тухнет, горит и воняет, всё ломается, трётся, искрит, протекает и зря греет воздух. Вокруг тебя бегают, прыгают, ползают и летают свечки-гнилушки, горящие на низких цельсиях. Все вокруг умирают двадцать четыре часа в сутки, ты сам живёшь в горящем доме, он тлеет на 36,6. Зимой холодно, летом жарко, жрать мало, падать больно, вставать тяжело, вокруг кусаются и поедают. Уже ясно, что Иначе Не Бывает и что Так Оно И Закончится.

А закончиться легко, очень легко. Человеческое устройство безумно сложно, и всякий лекарь проходит свой путь от «хз как это вообще может работать» до «хз как оно работает, дай ему бох здоровья» и до «хз, но если так, то может и поработает». Ты вот не думаешь о дыхании, а задушить тебя можно скорее, чем закончится любая из песенок, которые зачем-то «слушаешь» за рулём. Всё вокруг нелепо, идиотски опасно: тут подождал, там успел, а сколько было случаев, когда могло Неповезти. Да можно и просто подавиться, чихнуть неправильно, невовремя выйти на улицу — и всё, стоп машина.

Если у тебя копались уже в кишках (при аппендэктомии, например), то знаешь момент, когда их раздвигают и перекладывают; это так муторно, что лучше бы болело. Именно так муторно будет перед тем, как отключат, потом станет темно. В темноту уйдёт твой последний звук, но ты его не узнаешь. Боли уже не будет, но останутся запах и вкус, и ты захочешь, чтобы они ушли. Потом уйдут и они, затем осязание, последним чувство тела.

Именно так муторно будет и после, когда тебя размотают как того кота учёного, что «всё ходит по цепи кругом» (а цепь златая всё разматывается и разматывается из распоротого брюха). Все твои  моменты связаны своей эмоцией, как перфокарты спицей; прежде чем лента «твоей жизни» размотается, эмоции испытают тебя (как ты испытывал их), самые любимые сильнее и дольше. Потом высадит на измену: как если оставил Борсетко С Котлеткой на крыше своей Ласточьки, а потом, уже на подписи у нотариуса — Вспомнил. Или когда выехали уже из ТЦ, и внезапно АГдеРебёнок. Примерно так же, только постепенно и по нарастающей, накатывает Суть — вспоминаешь всё, чего живым о себе не знал.

Лента твоей биографии свёрнута в запутанный клубок ярких и тёмных картинок; эта сложная фигура и есть твой персонаж, он есть форма свёрнутой биографии. Только как форма, определённый порядок, узор из осознанных и неосознанных актов восприятия существен персонаж, которым ты играешься в мир. «Ты» есть, как есть толпа, пока она не разойдётся. И каков «ты», определяет только форма ленты: свернулся ли гадюкою, или какашкой. Ты есть «ты», пока держишь фокус сознания на этом чучеле из памяти. Таким образом «ты» — просто привычка, привычка устойчиво видеть определённый набор восприятий. Между потоком осознания и непознаваемым есть тонкая линза, перефокусирующая поток в твой воспринимаемый мир, проекцию потока на непознаваемое. Это «ты», а единственный Ты, который не «ты», это тот, кто двигает фокус осознания.

Едва ты родился, где-то завели груженый щебнем камаз, на лобовухе твоё ФИО светится: за тобой уже выехали. Твой камаз где-то на трассе: то его видно по чорному выхлопу, то слышен его надорванный ряврявряв, а то и сам мелькнёт за скользкой горкой впереди; он везёт тебе единственный в твоей жизни факт, и он его доставит. Хана, без вариантов.

А что будет с ними, кто ходит за тобой с широко закрытыми глазами и хочет жить в сказке? Что будет с ними, кто хихикает и перечит и отворачивается от нехорошего (и правильно делает)? Что с теми, кого без тебя залечат, ограбят, заморят? Представляешь, каково им будет среди рук загребущих и пастей раззявленных? А всё одно хана.

Оглянись, всё вокруг движется, рвётся, бьётся и упирается, всё цепляется, дерётся, хитрит, убегает и изворачивается. Вокруг тебя действуют победители, все как один чудовища и потомки чудовищ, которые смогли: не могли, но превозмогли и смогли, ибо нехуй. Все вокруг выживают двадцать четыре часа в сутки, ты сам живёшь хищником-убийцей, кроящим лицо земли на двух-трёх тысячах калорий в день. Зимой холодно, летом жарко, вокруг интересно, опасно, и много вкусного на поедание.

Хана? И тут она. Меня не на-

Самое невероятное чудо, это что ты ещё жывой: по всем раскладам тебя не может быть, и не должно быть, и скоро не будет, а ты вот он топчешься, руками-ногами дёргаешь, рот от жалоб не закрывается; а ещё ты можешь им кусать унд поедать, и больше того — просто дышать, прикинь: вдохнул — и радостно, выдохнул — и счастлив. Ты до сих пор жив и действуешь, это ж какая тебе скощуха вышла, мамкину десантнику. Вообще ни за что, чисто босяцкий подгон от Всеобщего.

Так что цени, не посрами ПэДэВэ, и прыгай уже к матери нашей общей, тебе вон зелёный включили.

19 комментариев

  1. Вот уже несколько месяцев посещает меня мысль — а почему многие, если не вообще все, так старательно размышляют на тему смысла жизни, как надо жить, что будет после смерти и как устроен Мiръ? Почему-то в голову настойчиво стучитСя аналогия с экзаменом. Что вот типа родился(вытянул билет), решил все задачи, подготовился (прожил КиО), сел к экзаменатора за стол (помер) и понеслась… И если оно так — а других вариантов вроде особо не просматривается, хоть ПГМ бери, хоть кармы и сансары всякие , в целом то картина одна и таже — прожил, оценили, приняли решение.
    И если оно действительно так, и сейчас мы вроде как на экзамене, так надо думать о том, с какой скоростью вода втекает и вытекает из бассейна, на сколько градусов отклонится груз на упругом нерастяжимом подвесе при попадании в него пули , сколько энергии выделит газ при сгорании и с какой скоростью он вырвется из сопла, а вовсе не о том, как зовут ректора, в каком году был основан наш ВУЗ, ебет ли физрук завуча и какой велосипед мне купит папа, если я без троек закончу, или как мы славно забухаем после сессии. Это все конечно интересно, но не сейчас, потом, и сейчас это ваще неважно, ща важно вспомнить, что там говорили Коши с Лагранжем и Фурье, и как они это обосновывали, и как это применить к условиям задачи. Да и условия задачи неплохо бы понять.

    1. Картину в целом конечно тоже надо видеть, надо понимать, зачем ты вообще пошел учиться, почему именно сюда и какие планы после окончания, но это вообще, в целом, а конкретно во время подготовки нехуй тратить на это время, есть какие то жалкие пара часов, за каторые надо максимально подготовиться, да ещё и продумать, как спровоцировать экзаменатора именно на те дополнительные вопросы, в которых силен, и как отмазаться от тех, в которых не разбираешься. Есть о чем думать, короче, помимо стратегических вопросов.

      1. Жизнь — цветение и созревание, смерть — плод. Есть точка зрения, что мы бегаем по этому колесу с единственной целью — научиться правильно умирать. Как научился, все — свободен.

        1. И кому это надо, для чего? Учить нас правильно отъезжать. Мы пчьолы, собираем опыт и несем его в улей, который развивается и мы часть его

        1. Не помешает, но и не поможет; сюда каждый своё откровение заносит, как опьянеет, я вот «Святые Моторы» заносил, а кое-кто «Пену дней», это нормальный ход. Другие ни черта не увидят, даже авторы не в курсе, что для тебя снимали. Придёшь к ним с восторгаме, а они пожмут плечами и дадут автограф, что ещё делать. Великая сила искусства, ёпта.

    1. Вот спасибо за Палагнюка, добрый ты прихожанен. Увы, не достоин такой чести, не смею быть сравнимым с. «После Достоевского говорить решительно невозможно!»

  2. Почитаешь такое и начинаешь радоваться, что не получилось «минимум пять пез-ков», но при этом и горевать, что кого-то всё же и привел в эту юдоль скорби, с груженным камазом навстречу.

  3. Видел такую, которая таготит ся, земля ей пухом. Когда уж отрешала положенные, и тяготится осознавая, што бременем лежит на своих. А остался ей только книжный бох, да тихая молитва, да боль и немощь тела, привыкшего к труду. Егда кожа истончается и видом напоминает тонкую папиросную бумагу, глаза становятся светло голубыми (радужка выгорает), перестают фокусировать и перед ними только цветные пятна. Тяготилась таким существованием и просила Его прибрать. Смотреть на такое было тяжко.

Оставить комментарий